Меню сайта

Категории раздела
Рим и Древняя Греция - Мифы. Легенды. Предания [45]
Изучение слова [23]
Легенды и мифы Австралийских Аборигенов [55]
Языки и естествознание [29]
Правильное изучение языков [66]
Изучение языков – это задача, которая сейчас актуальна как никогда
Мифы и предания Древней Ирландии [12]
Скандинавские сказы [27]
Легенды и мифы Ближнего Востока [35]
Мая и Инки [23]
Знаменитые эмигранты [55]
Первая треть xx века. Энциклопедический биографический словарь.
Религиозные изыскания человечества [13]
Энциклопедия Галактики [36]
Нуменор [40]
Русская литература в современности [190]
История о царице утра и о Сулеймане [14]

Люди читают

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
            

Главная

Мой профильРегистрация

ВыходВход
Вы вошли как Гость | Группа "Гости"Приветствую Вас Гость | RSS


Мифы и предания


Среда, 20.09.2017, 01:42
Главная » Статьи » История о царице утра и о Сулеймане

Балкида
Несколькими веками раньше египетского плена евреев Сава, прославленный потомок Авраама и Кеттуры, обосновался в благодатном краю, который мы зовем Йеменом, и заложил там город, носивший поначалу его имя, а ныне известный нам под названием Мареб. У Савы был брат Иарав, давший свое имя Каменистой Аравии. Его племя так и кочует то здесь то там со своими шатрами, а потомки Савы по-прежнему владеют Йеменом, богатым царством, которым правит сейчас царица Балкида, прямая наследница Савы, Иоктана, патриарха Евера… прапрадедом ее отца был Сим, общий прародитель евреев и арабов.
– Твое вступление пространно, как в египетской книге, – в нетерпении перебил ученика Адонирам, – ты рассказываешь монотонно, как Муса ибн Амран, многоречивый освободитель племени Иакова. Болтуны пришли на смену людям дела.
– Как расточители пустых речей вытеснили поэтов, горевших священным огнем. Одним словом, мастер, царица Южная, правительница Йемена божественная Балкида направляется в гости к премудрому царю Сулайману и сегодня прибыла в Салим. Наши строители устремились ей навстречу следом за государем; столько народу за городскими стенами, что земли не видно, а все мастерские опустели. Я побежал туда в числе первых, посмотрел на процессию и вернулся к тебе.
– Укажите им господина, и они помчатся, чтобы пасть к его ногам… Бездельники… рабские души…
– Просто любопытные, мастер, и вы поймете это, если… Меньше звезд на небе, чем воинов в свите царицы. За ней следуют шестьдесят слонов; на их спинах возвышаются башенки, где сверкает золото и переливаются шелка. Впереди тысяча савеян с золотистой кожей ведут верблюдов, чьи ноги подгибаются под тяжестью клади – все это подарки, которые везет царица нашему государю. За ними идут легковооруженные абиссинцы, чьи лица подобны красной меди. Тучи черных как толь эфиопов снуют там и сям, подгоняя лошадей и подталкивая повозки, везде поспевая по малейшему знаку. Еще… но зачем я все это рассказываю? Вы даже не слушаете меня.
– Царица савеян! – задумчиво пробормотал Адонирам. – Вырождающееся племя, но кровь чистая и без примесей… И зачем же она явилась к нашему государю?
– Разве я не сказал этого, Адонирам? Она хочет увидеть великого царя, испытать его столь прославленную мудрость… а может быть, и превзойти его в этом… Говорят, она подумывает о том, чтобы стать женой Сулаймана ибн Дауда, ибо хочет произвести на свет наследников, достойных ее рода.
– Безумие! – пылко воскликнул художник. – Безумие!.. Кровь раба, кровь самых низких и ничтожных созданий – ею полны жилы Сулаймана! Неужели львица может стать женой беспородного домашнего пса? Сколько уже веков этот народ приносит жертвы языческим богам, а его мужчины ищут утех у чужеземных женщин; эти поколения вырожденцев давно утратили мощь и энергию предков. Кто он такой, наш миролюбивый Сулайман? Сын солдатской девки и старого пастуха Дауда, а сам Дауд – правнук беспутной Руфи, которая явилась некогда из земли Моав и легла к ногам ефрафатского хлебороба. Ты восхищаешься этим великим народом, мой мальчик, но от него осталась лишь тень, ибо нет больше былого племени воинов. Звезда этого народа еще в зените, наклонится к закату. Мир изнежил их, из тяги к роскоши и наслаждениям они предпочитают золото железу, эти лукавые подданные хитроумного и сластолюбивого царя годны теперь лишь на то, чтобы торговать вразнос да наживаться на ростовщичестве, опутывая мир своими сетями. И Балкида снизойдет до столь безмерной низости, Балкида, наследница патриархов! Но скажи мне, Бенони, это правда, она уже здесь? Сегодня же вечером она вступит в ворота Иерусалима?
– Завтра суббота. Верная своим богам, царица отказалась войти сегодня вечером, после захода солнца, в чужеземный город. Она приказала раскинуть шатры на берегу Кедрона и, несмотря на все настояния царя, который вышел ей навстречу в сопровождении блестящей свиты, намеревается провести ночь за городскими стенами.
– Похвальное благоразумие! Скажи, она еще молода?
– Я бы сказал, что она еще может считать себя молодой. Ее красота ослепляет. Лишь краткий миг я смотрел на нее, как смотрят на восходящее солнце, которое тотчас обжигает и заставляет зажмуриться. Все при виде ее падали ниц, и я не был исключением. Поднявшись, я ушел, унося с собой ее образ. Но уже темнеет, о Адонирам, и я слышу, как строители толпой возвращаются сюда за своим жалованьем – ведь завтра суббота.
Тут явились во множестве ремесленники. Адонирам поставил у входа в мастерские стражников и, открыв огромные сундуки, принялся раздавать деньги. Работники подходили по одному, и каждый шептал ему на ухо тайное слово, потому что было их столько, что иначе он не смог бы удержать в памяти, кому какая положена плата.
Когда работника нанимали в мастерские, ему сообщали этот пароль, который он не должен был открывать никому под страхом смертной казни, давая в этом торжественную клятву. Свой пароль был у мастеров, свой у подмастерьев, свой у учеников.
Итак, каждый подходил к Адонираму и шепотом произносил заветное слово, и Адонирам выдавал каждому жалованье согласно его должности.
Когда церемония закончилась при свете смоляных факелов, Адонирам, решив посвятить эту ночь таинству своей работы, отослал юного Бенони, погасил огонь, спустился в подземные мастерские и скрылся во тьме.
На рассвете следующего дня Балкида, царица Утра, вместе с первым лучом солнца вступила в восточные ворота Иерусалима. Разбуженные топотом ее многочисленной свиты, иудеи выбежали к воротам, а толпа строителей следовала за процессией с приветственными криками. Никогда еще здесь не видели столько лошадей и верблюдов, такой огромной колонны пышно убранных белых сюнов и такого несметного роя черных погонщиков-эфиопов.
Предписанный этикетом бесконечный церемониал задержал великого царя Сулаймана; он только что закончил облачаться в ослепительное платье и вырвался наконец из рук служителей своей гардеробной, когда Балкида, сойдя на землю у ворот дворца, вошла, прежде поклонившись солнцу, которое же сияло над горами Галилейскими.
Камергеры в высоких, подобных башням шапках и с золочеными жезлами в руках встретили царицу на пороге и провели ее в зал, где восседал в окружении своих придворных Сулайман ибн Дауд на высоком троне, с которого он тотчас поспешил сойти и направился, благоразумно не показывая виду, что торопится, навстречу своей царственной гостье.
Двое правителей приветствовали друг друга с глубочайшим почтением, которое всегда выказывают друг другу государи, подчеркивая этим величие царской власти, затем они сели бок о бок, и в зал вереницей вошли рабы, нагруженные дарами царицы Савской. Здесь было золото, пряности, мирра, много ладана, которыми богат Йемен, а также слоновая кость, мешочки с благовониями, драгоценные камни. Кроме того Балкида преподнесла царю сто двадцать талантов чистейшего золота.
Годы Сулаймана уже клонились на вторую половину жизни, но благодаря миру и счастью лицо его сохранило безмятежность, морщины и пометы глубоких страстей пощадили его чело; его алые губы, большие, немного навыкате глаза и нос между ними, подобный башне из слоновой кости, как сам он некогда сказал устами Суламиты, высокий и гладкий лоб, подобный Сераписову, – все говорило о невозмутимом и незыблемом спокойствии монарха, счастливого своим величием. Сулайман походил на статую из золота с лицом и руками из слоновой кости.
Золотой была его корона, золотым было платье, его пурпурная мантия – дар Хирама, царя Тирского, – была соткана на основе из золотых нитей; золотом блестел его пояс, золотом сверкала рукоять меча; обутые в золото ноги ступали по расшитому золотом ковру, а трон был сделан из золоченого кедра.
Сидевшая рядом с ним дочь Утра, закутанная в облако тончайшего белого льна и прозрачного газа, была подобна лилии, случайно попавшей в букет желтых нарциссов. С обдуманным кокетством царица подчеркнула контраст, извинившись за простоту своего утреннего наряда.
– Простота в одежде, – сказала она, – подобает богатству и не умаляет величия.
– Божественная красота, – отвечал Сулайман, – может полагаться лишь на собственную силу, а обычному человеку, знающему о своей слабости, не подобает ничем пренебрегать.
– Очаровательная скромность, которая может лишь добавить блеска к славе непобедимого Сулаймана… Мудрого Екклезиаста, судьи царей, бессмертного автора притч «Шир-Гаширим», нежнейшей песни любви… и многих других жемчужин поэзии.
– О, что вы, прекрасная царица! – вскричал Сулайман, краснея от удовольствия. – Что вы! Неужели вы соблаговолили бросить взгляд на эти… эти жалкие попытки?
– Вы великий поэт! – воскликнула царица Савская.
Сулайман гордо расправил свои золотые плечи, поднял свою золотую руку и с довольным видом провел ладонью по черной как смоль бороде, разделенной на множество косичек, переплетенных золотыми нитями.
– Великий поэт! – повторила Балкида. – Только поэтому вам можно с улыбкой простить заблуждения моралиста.
Этот вывод, столь неожиданный, заставил вытянуться черты царственного лика Сулаймана и вызвал тревожный шепоток в рядах приближенных царя. Тут были Завуф, любимец Сулаймана, усыпанный драгоценными каменьями, великий священник Садок с сыном Азарией, управителем дворца, надменным и беспощадным к своим подчиненным, Ахия и его брат, архиканцлер Елихореф, хранитель архивов, тугой на ухо Иосафат. Стоял одетый в темное платье Ахия из Силома, прославившийся своей неподкупностью, холодный и немногословный насмешник, которого сторонились придворные, побаиваясь его пророческого дара. У самых ног государя сидел, опираясь на три подушки, дряхлый старец Ванея, главнокомандующий праздной армии миролюбивого Сулаймана. Увешанный золотыми цепями, сверкающий каменьями, сгибающийся под тяжестью наград, сидел Ванея, полубог войны. Некогда царь приказал ему убить Иоава и первосвященника Авиафара, и Ванея заколол их собственными руками. С этого дня он пользовался безграничным доверием Сулаймана, который поручил ему также убрать своего младшего брата, царевича Адонию, сына царя Дауда… и Ванея перерезал горло брату мудрого Сулаймана.
Теперь почивший на лаврах, согбенный под бременем лет, впавший в старческое слабоумие, Ванея повсюду следовал за царем, ничего больше не слыша, ничего не понимая, и сердце его на закате жизни согревали лишь улыбки, которыми дарил его государь. Его выцветшие глаза неустанно ловили взгляд царя; хищник стал на склоне дней жалким псом.
Когда же с восхитительных уст Балкиды слетели колкие слова и все вельможи, потрясенные, затаили дыхание, Ванея, который ничего не понимал и лишь откликался восторженным возгласом на каждое слово царя и его гостьи, Ванея единственный открыл рот среди гробового молчания и вскричал с блаженной улыбкой:
– Прелестно! Божественно! Сулайман закусил губу и пробормотал так, что его слышали окружающие:
– Какой глупец!
– Сколь мудры твои речи! – воскликнул Ванея, увидев, что его повелитель что-то сказал.
Царица Савская между тем рассмеялась серебристым смехом.
И все были поражены тем, как удачно выбрала она именно эту минуту, чтобы задать одну за другой три загадки, приготовленные ею, дабы испытать прославленную мудрость Сулаймана, самого искусного из смертных в разгадывании головоломок и ребусов. Таков был обычай в те времена: цари и придворные состязались в учености… Не было для них ни-. чего важнее, и разрешение загадок считалось государственным делом. Только так судили тогда о царе и о мудреце. Балкида проделала путь в двести шестьдесят миль, чтобы подвергнуть Сулаймана этому испытанию. Сулайман, и глазом не моргнув, разгадал все три загадки – этим он был обязан великому священнику Садоку, который накануне заплатил за разгадки звонкой монетой великому жрецу савеян.
– Сама мудрость гласит вашими устами, – сказала царица с некоторым пафосом.
– По крайней мере, так полагают многие…
– Однако же, почтенный Сулайман, взращивать древо премудрости небезопасно: пристрастившись к похвалам, начинаешь рано или поздно льстить людям, чтобы понравиться им, и склоняться к материализму, стремясь снискать одобрение толпы.
– Неужели вы заметили в моих трудах…
– Государь, я читала их с большим вниманием, ибо я хочу постичь вершины премудрости, поэтому я намеревалась покорнейше попросить вас растолковать мне некоторые неясности, некоторые противоречия, некоторые… софизмы, сказала бы я, во всяком случае, таковыми они кажутся мне, должно быть, в силу моего невежества; это желание было одной из причин, побудивших меня пуститься в столь долгое путешествие.
– Мы сделаем для вас все, что в наших силах, – произнес Сулайман не без самонадеянности, стараясь не уронить себя перед столь опасной противницей.
В глубине души он много бы дал, чтобы оказаться сейчас в одиночестве под смоковницами в саду своего загородного дворца в Милло.
Придворные, предвкушая захватывающий поединок, вытягивали шеи и таращили глаза. Что может быть хуже, чем в присутствии своих подданных утратить славу мудрейшего из мудрых? Садок казался встревоженным; пророк Ахия из Силома едва заметно кривил губы в холодной усмешке, а Ванея, играя своими наградами, некстати посмеивался, и от этого глупого веселья царь и его приближенные уже заранее чувствовали себя смешными. Что же до вельмож из свиты Балкиды, они стояли безмолвные и невозмутимые – настоящие сфинксы. Добавьте к преимуществам царицы Савской величавость богини и пьянящие чары женской красоты: восхитительно чистый профиль, на котором сиял черный глаз газели, удлиненный к виску и столь совершенного разреза, что казалось, будто он всегда смотрит в упор на того, кого он пронзал своими стрелами, губы, чуть приоткрытые то ли в улыбке, то ли в страстном призыве, гибкий стан и великолепное тело, угадывающееся под тонким одеянием; представьте себе выражение ее лица, лукавое, чуть насмешливое и горделивое, озаренное искрометной веселостью, свойственное тем, кто с младых лет привык повелевать, и вам станет понятно замешательство Сулаймана. Растерянный и очарованный, он жаждал одержать победу над умом царицы, тогда как сердце его было уже наполовину побеждено. Эти огромные черные глаза с ослепительно белыми белками, нежные и загадочные, спокойные и проникающие в самую душу, смущали его, и он ничего не мог с этим поделать. Словно вдруг ожил перед ним совершенный и таинственный образ богини Исиды.
И завязался по обычаю тех времен долгий и оживленный философский диспут из тех, что описаны в книгах древних евреев.
– Не призываете ли вы, – начала царица, – к себялюбию и жестокосердию, когда говорите: «… если ты поручился за ближнего твоего и дал руку твою за другого, ты опутал себя словами уст твоих»? А еще в одном изречении вы превозносите богатство и власть золота…
– Но в других я восхваляю бедность.
– Противоречие. Екклезиаст побуждает человека к труду и стыдит ленивцев, но далее вдруг восклицает: «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?», «Познал я, что нет для них ничего лучшего, как веселиться…» В притчах вы бичуете разврат, но поете ему хвалу в Екклезиасте…
– Я полагаю, вы шутите…
– Нет, я цитирую. Итак, нет ничего лучшего, как наслаждаться… «Потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти…» Вот какова ваша мораль, о мудрец!
– Это просто образы, а суть моего учения…
– О да, вот она! Увы, до меня ее уже нашли другие: «Наслаждайся жизнию с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих…» – и так далее… Вы не единожды к этому возвращаетесь. Из чего я заключила, что вам следовало бы внушить эти мысли народу, чтобы надежнее держать в повиновении ваших рабов.
Сулайман мог оправдаться, но такими доводами, которые ему не хотелось приводить в присутствии подданных, и он беспокойно заерзал на троне.
– Наконец, – с улыбкой продолжала Балкида, сопроводив свои слова томным взглядом, – наконец, вы жестоки к нашему полу. Какая женщина осмелится полюбить сурового Сулаймана?
– О царица! Ведь сердце мое пало подобно утренней росе на цветы любовной страсти в «Песни песней»!..
– Исключение, которым может гордиться Суламита; но бремя прожитых лет сделало вас строже…
Сулайман едва удержался от недовольной гримасы.
– О, я уже предвижу, – воскликнула царица, – что вы скажете что-нибудь учтивое и любезное. Но берегитесь. Екклезиаст услышит вас, а вы же знаете, что он говорит: «И нашел я, что горше смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». Как? Неужели вы и вправду следуете столь суровым правилам и неужели только на горе дщерям Сиона наделили вас небеса красотой, которую вы сами без ложной скромности описали в следующих выражениях: «Я нарцисс Саронский, лилия долин!»
– Царица, это тоже образ…
– О царь! Я вполне с вами согласна. Соблаговолите же подумать над моими замечаниями и рассейте мрак моего заблуждения, ибо я, конечно, заблуждаюсь, а вы поистине можете похвалиться тем, что в вас живет мудрость. «Окажусь проницательным в суде, – написали вы, – и в глазах сильных заслужу удивление. Когда я буду молчать, они будут ожидать, и когда я начну говорить – будут внимать, и когда я продлю беседу – положат руку на уста свои». О великий царь, это истины, часть которых я уже испытала на себе. Ваш ум пленил меня, ваш облик меня удивил, я не сомневаюсь, что на лице моем вы видите мое восхищение вами. Говорите же, я жду, я буду внимать вам, и, слушая ваши речи, раба ваша положит руку на уста свои.
– Царица, – отвечал Сулайман с глубоким вздохом, – кто может быть мудрым, находясь рядом с вами? Услышав вас, Екклезиаст осмелится высказать лишь одну из своих мыслей: «Суета сует, – все суета!»
Всех остальных восхитил ответ царя. На всякого педанта найдется дважды педант, подумала царица. Если бы только он не воображал себя творцом, если бы можно было излечить его от этой мании… В остальном он просто любезный, обходительный, довольно хорошо сохранившийся мужчина.
Что до Сулаймана, то, получив передышку, он постарался увести беседу от своей особы, хотя обычно это была его излюбленная тема.
– Я вижу, что у вашей светлости, – обратился он к царице Балкиде, – есть очень красивая птица. Признаюсь, этот вид мне незнаком.
Действительно, стоявшие у ног царицы шесть негритят в алых одеждах были приставлены к этой удивительной птице, которая никогда не расставалась со своей хозяйкой. Один из пажей держал ее на руке, и царица Савская то и дело поглядывала на нее.
– Мы зовем ее Худ-Худ, – ответила она. – Прапрадеда этой птицы, который жил очень долго, привезли нам малайцы из далекой земли – лишь они одни побывали там, и мы не знаем, где она находится. Эта птица очень полезна для различных поручений обитателям небес и духам.
Сулайман, не вполне поняв ее простое объяснение, кивнул с царственным видом, словно ему все было ясно, и, протянув руку, пощелкал большим и указательным пальцами, желая поиграть с птицей Худ-Худ, но та, хоть и отвечала на заигрывания, но никак не давалась в руки Сулайману.
– Худ-Худ тоже поэт, – сказала царица, – и потому заслуживает вашей благосклонности. Однако она, как и я, немного слишком строга, и ей случается грешить морализаторством. Поверите ли, она позволила себе усомниться в искренности вашей любви к Суламите!
– О божественная птица, вы удивляете меня! – откликнулся Сулайман.
– Эта пастораль, которую называют «Песнью песней», конечно, очень трогательна, говорила мне как-то Худ-Худ, расклевывая золотого скарабея, но не находите ли вы, что великий царь, посылавший дочери фараона, своей супруге, столь нежные и печальные строки, выказал бы ей куда больше любви, живя с нею, между тем как он удалил ее от себя, поселив в городе Дауда, и она, покинутая, вынуждена была скрашивать лучшие дни юности лишь стихами… прекраснее которых поистине нет на свете?
– Сколько тягостных воспоминаний вы пробуждаете во мне! Увы! Эта девушка принадлежала ночи, она служила культу Исиды… Мог ли я преступить заповеди, допустив ее в священный город, могли поселить ее в соседстве с ковчегом Адонаи, приблизить ее к храму, который я воздвигаю для Бога моих отцов?
– Это щекотливый вопрос, – осторожно заметила Балкида, – прошу вас, извините Худ-Худ; птицы судят порой так опрометчиво, вот и моя почему-то считает себя знатоком искусств, а особенно поэзии.
– В самом деле? – воскликнул Сулайман ибн Дауд. – Мне любопытно было бы узнать…
– О, как мы с ней ссоримся иногда, государь, поверьте, жестоко ссоримся! Худ-Худ вздумалось порицать вас за то, что вы сравниваете красоту вашей возлюбленной с красотой кобылицы в колеснице фараона, имя ее – с разлитым маслом, волосы – со стадом коз, а зубы – со стадом овец, у каждой из которых пара ягнят, щеки – с половинками граната, сосцы – с двумя сернами, пасущимися среди лилий, голову – с горой Кармил, живот – с круглой чашей, в которой не истощается ароматное вино, чрево – с ворохом пшеницы, а нос – с башней Ливанской, обращенной к Дамаску.
Задетый, Сулайман обескураженно уронил свои сверкающие золотом руки на подлокотники трона, тоже золотые, а птица между тем, распушившись, захлопала зелеными с золотым отливом крыльями.
– Я отвечу птице, которая столь полезна вам при вашей склонности к насмешкам, что восточный стиль допускает подобные поэтические вольности, что истинная поэзия всегда ищет образы, что мой народ находит мои стихи превосходными и отдает предпочтение самым пышным метафорам…
– Нет ничего опаснее для народа, чем метафоры царя, – парировала царица Савская, – вышедшие из-под пера повелителя, эти образы, быть может слишком смелые, найдут больше подражателей, чем критиков, и боюсь, как бы ваши возвышенные фантазии не извратили вкус поэтов на ближайшие десять тысяч лет. Вспомните, что и Суламита, усвоив ваши уроки, сравнивает ваши кудри с пальмовыми ветвями, ваши губы – с лилиями, источающими мирру, ваш стан – со стволом кедра, ваши голени – с мраморными столбами, а ваши щеки, государь, – с ароматным цветником, с грядами благовонных растений. По прочтении этих строк царь Сулайман представлялся мне каким-то перистилем с ботаническим садом на антаблементе под сенью пальмовых ветвей.
Сулайман улыбнулся, но в улыбке его сквозила горечь; он охотно свернул бы шею птице, которая с непонятным упорством поклевывала его грудь в том месте, где находится у человека сердце.
– Худ-Худ пытается дать вам понять, что источник поэзии – здесь, – заметила царица.
– Я даже слишком хорошо это понимаю, – отвечал царь, – с тех пор как имею счастье созерцать вас. Но оставим этот спор; не окажет ли моя царица честь своему недостойному рабу, не соблаговолит ли осмотреть Терусалим, мой дворец и главное – храм, который я строю для Иеговы на горе Сион?
– Слава об этих чудесах разнеслась по всему свету; мое нетерпение может сравниться лишь с их великолепием, и вы окажете мне величайшую любезность, если не станете больше оттягивать удовольствие, которое я давно предвкушаю.
Во главе процессии, медленно продвигавшейся по улицам Иерусалима, шли сорок два барабанщика, и бой их барабанов был подобен раскатам грома; за ними следовали музыканты в белых одеждах, а дирижировали ими Асаф и Идифун; здесь было пятьдесят шесть – ударников с медными кимвалами, двадцать восемь флейт и столько же псалтырей, были цитры и, конечно же, трубы, инструмент, который Иисус Навин прославил у стен Иерихона. Далее в три ряда шли кадилоносцы; они пятились, покачивая золочеными сосудами, в которых курились йеменские благовония. Сулейман и Балкида восседали на мягких подушках в огромном паланкине, который несли семьдесят захваченных в войне филистимлян.
«Сеанс» закончился. Слушатели стали расходиться, обсуждая между собой перипетии сюжета, и мы условились встретиться здесь же завтра.
Категория: История о царице утра и о Сулеймане | Добавил: 3slovary (26.01.2016)
Просмотров: 172 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Популярные темы
Шива и божественные мудрецы в Химавате
Англо-русский словарь
Подготовка к пасхе
Слова, слова, слова…
К чему снится тыква?
Большой толковый словарь русского языка
Орфей
Влияние имени на судьбу человека. Как выбрать правильное имя для малыша?
Китайская мифология
Еруслан Лазаревич
Вера в себя
Старославянские обряды
Выбор свадебного платья. Виды свадебных платьев

Вход на сайт


Свежие новости

Копирование материала запрещено © 2017